После «На дне»: ночь в ресторане «Эрмитаж»

На фотографии начала XX века у углового дома на Неглинной стоят экипажи. К мостовой обращены два фасада; над центральной аркой темнеет ресторанная вывеска, но мелкие буквы на снимке различимы не полностью. Вечером 18 декабря 1902 года здесь собрались актёры и писатели после первого представления «На дне» в Московском Художественном театре.

На сцене была ночлежка Виктора Симова: грубые деревянные ярусы, занавеси, тесно поставленные лежанки. В ту же ночь исполнители оказались в белом колонном зале «Эрмитажа», рассчитанном на состоятельную московскую публику. Письма Ольги Книппер-Чеховой сохранили переход от сценического успеха к ресторанному ужину точнее позднейших пересказов.

К декабрю 1902 года заведение существовало почти четыре десятилетия. В 1864 году, по материалам журнала «Московское наследие», купец Яков Пегов и кулинар Люсьен Оливье открыли «Эрмитаж Оливье». Рассказ об их знакомстве у полицейского будочника с хорошим нюхательным табаком — поздняя легенда. Документированы другие обстоятельства: трактир открылся у Трубной площади, работал на французский манер, а гостей обслуживали московские половые в белых рубахах с шёлковыми поясами. Гиляровский вспоминал общие залы, кабинеты и белый колонный зал. С начала 1890-х рядом с прежней дворянской публикой в большой зале появились иностранные коммерсанты и русские купцы.

Два дня до премьеры

Шестнадцатого декабря Книппер записала предварительный замысел будущего ужина. Александр Вишневский сообщил ей, что Горький поручил устроить в «Эрмитаже» приём приблизительно на пятьдесят человек. К этому же рассказу относились обещанные цветы для дам и шампанское, которое должно было литься рекой. Письмо фиксирует план до премьеры. Реальные расходы, число гостей и сервировка состоявшегося вечера в нём не описаны.

Московский Художественный театр назначил премьеру на 18 декабря 1902 года по действовавшему в России календарю — 31 декабря по новому стилю. Спектакль поставили Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко, декорации создал Виктор Симов. Станиславский играл Сатина, Иван Москвин — Луку, Василий Качалов — Барона, Книппер-Чехова — Настю. Людям, которым предстояло вечером собраться под ресторанными колоннами, сначала пришлось выйти к публике обитателями ночлежки.

Книппер описала спектакль без торжественного тумана: всё было «просто, жизненно, без трагизма». Эта сдержанность и дала постановке силу. Зрители многократно вызывали автора и исполнителей; актриса сравнила приём с первым представлением чеховской «Чайки». В сценической среде Симова бедность не служила живописным фоном: теснота и потёртые вещи определяли каждое движение большого ансамбля.

После вызовов вечер продолжился вне театра. Участники собрались в «Эрмитаже» и расположились в колонном зале. Гиляровский писал, что здесь заказывали обеды, подобные приёмам Оливье в частных особняках, а после спектаклей ресторан особенно оживал. В эту ночь поводом стало только что сыгранное первое представление пьесы Горького.

Белый зал после ночлежки

Утром 20 декабря Книппер написала Чехову, что вечер прошёл непринуждённо, «просто, без речей», и сразу уточнила: без серьёзных речей. После громкого успеха участники обошлись без официальной церемонии. В письме сохранился быстрый перечень людей, звуков и перемен настроения.

Среди гостей Книппер назвала баронессу Варвару Икскуль, литературоведа Фёдора Батюшкова, Леонида Андреева с женой, Ивана Бунина, драматурга Сергея Найдёнова, поэта и музыканта Скитальца, писательницу Наталью Крандиевскую. Рядом были актёры Художественного театра. Литераторы, артисты и представители московского общества несколько часов провели в одном зале, однако письмо не сообщает точного числа пришедших и их рассадки.

Антон Чехов находился в Ялте и узнавал о премьере по письмам и газетам. Двадцать второго декабря он попросил жену подробно описать ужин и с улыбкой спросил, что гости съели и выпили на восемьсот рублей. Восемьсот рублей появились в этой истории в вопросе Чехова, а не в описании ужина Книппер. Драматург присутствовал здесь голосом из письма и ждал подробностей вечера, на котором его не было.

Немирович-Данченко всё же выступил. По словам Книппер, он говорил шутливо и изображал Горького, потому что сам автор поручил ему говорить. Книппер не приводит его точных слов, поэтому остроты остаются неизвестными. Свидетельница запомнила манеру: после предельной сосредоточенности спектакля режиссёр обошёлся без казённой торжественности.

Гусли и поздний скандал

Книппер перечислила музыкальные подробности без точной программы и хронологии. Скиталец играл на гуслях и пел; в зале звучали гармоника и балалайка, гости пели цыганские песни и плясали русскую, если хотели. В письме упомянут и коньяк. Свободный шум компании после тяжёлого спектакля сохранился в нескольких коротких строках.

За один вечер актёры побывали в двух резко различавшихся пространствах: сценической ночлежке Симова и ресторанном зале, где прежде обедали дворяне, коммерсанты и университетские профессора. Так сложился московский распорядок этой ночи: после представления участники собрались за ужином на Неглинной.

«Эрмитаж» давно принимал литературные и профессорские собрания. В марте 1879 года московские литераторы и профессора дали здесь прощальный обед Ивану Тургеневу; в 1899-м в белом зале прошёл Пушкинский обед. Иным становился ресторан в Татьянин день. По воспоминаниям Гиляровского, дорогую шёлковую мебель убирали, пол густо посыпали опилками, вносили простые деревянные столы и стулья. Студенты праздновали вместе с любимыми профессорами, писателями и адвокатами. Зал умел менять социальный рисунок ещё до декабрьской ночи 1902 года.

Позднее настроение сломалось. Горький уехал, а человек по фамилии Баранов, как сообщала Книппер, рассердился, стал кричать и бить рюмки и тарелки. Часть компании оставалась до утра и дождалась газет. В другом письме актриса объяснила Чехову, что Баранова разозлил отъезд Горького; саму сцену она назвала испортившей хорошее впечатление. Этой бытовой ссорой закончился вечер, начавшийся театральным триумфом.

Утро после первого спектакля

Книппер сохранила неприятную концовку. Она записала музыку, танцы и лёгкость компании, а рядом — крик и разбитую посуду. Позднейшая слава постановки не изменила её письма: свидетельница оставила две неравные части одной ночи, не подгоняя их под юбилейную легенду.

Театральная летопись сохранила дату премьеры, имена постановщиков, художника и исполнителей. Переписка добавила человеческий масштаб: замысел ужина примерно на пятьдесят человек, названных гостей, колонный зал, шутливое выступление Немировича-Данченко, гусли Скитальца и утренние газеты. Намерение, состоявшийся вечер и поздний вопрос Чехова относятся к разным письмам и разным моментам этой истории.

В ту ночь «Эрмитаж» стал продолжением театрального события. Труппа показала публике социальное дно, а затем собралась в ресторане вместе с писателями и гостями. Они говорили, пели и под утро дождались газет. Ресторан связал сцену с московской литературной средой без заранее утверждённого церемониала.

На маршруте «Дядя Гиляй и его время» ресторан «Эрмитаж» стоит рядом с театрами и городскими историями Гиляровского. Связь здесь буквальна: мемуарист описал устройство и публику заведения, а переписка Книппер и Чехова сохранила один вечер внутри белого зала.

На старой фотографии перед фасадом ждут экипажи. Снимок не показывает, кто пришёл после спектакля и кто первым покинул ресторан. К семи часам утра часть компании ещё ждала газеты. После скандала Книппер выбежала в переднюю, а Немирович-Данченко отвёз её домой. Этим коротким отъездом письмо заканчивает ночь после первой постановки «На дне».

Источники

1. МХТ имени А. П. Чехова: «На дне» (1902)
2. Переписка А. П. Чехова и О. Л. Книппер-Чеховой
3. Владимир Гиляровский. «Москва и москвичи»
4. «Московское наследие». Специальный выпуск, 2019