Почему выпускникам школы Бидлоо пришлось сдавать экзамен на флоте

В 1712 году Степан Блаженев и Иван Беляев, выпускники Московской госпитальной школы Николая Бидлоо, после московского выпускного испытания снова сдавали экзамен в Петербурге перед службой на Балтийском флоте. Флотская комиссия признала их знания недостаточными; после жалобы их наставника генерал-адмиралу Фёдору Апраксину обоим всё же дали подлекарское звание и допустили к практике. Сохранившиеся сведения не позволяют установить, была ли причиной неудачи слабая подготовка, предвзятость экзаменаторов или сочетание этих причин.

Бидлоо писал Петру I о содержании обучения и защищал учеников, а оценку флотской комиссии исследователи приводят в кратком виде, без вопросов и ответов каждого выпускника. Эти свидетельства позволяют проследить спор, но не ход самого испытания.

Зачем при Московском госпитале открыли школу?

Пётр I предписал построить госпиталь для лечения больных и подготовки медицинских работников. Указ от 25 мая 1706 года определял место за Яузой напротив Немецкой слободы и предполагал набор 50 учеников. Госпиталь начал принимать больных в ноябре 1707 года; при нём заработала школа. Её возглавил голландский врач Николай Бидлоо. Эти даты и содержание указа приводит историк В. С. Дельвиг в исследовании истории Московского госпиталя.

Государству требовались лекари для армии и флота. Российские части уже пользовались помощью медиков до Бидлоо: историки военной медицины напоминают о школе при Аптекарском приказе, действовавшей с середины XVII века. Новым для московского госпиталя стало устойчивое сочетание больницы и регулярного обучения в одном учреждении. Ученик наблюдал лечение в палатах и работал с медиками, а не осваивал ремесло только при отдельном наставнике.

Московский госпиталь был учреждением Монастырского приказа: из его средств оплачивались строительство, лекарства и жалованье. В его палаты поступали военные и люди иных чинов, а школа готовила кадры для армии и флота. Такое устройство объясняет, почему выпускники московского заведения попали в ведение адмирала Апраксина и встретили оценку флотских лекарей. История учреждения на сайте госпиталя имени Бурденко подтверждает дату начала приёма больных — 21 ноября 1707 года по старому стилю — и одновременное открытие школы.

Первое здание было деревянным. Путешественник Корнелий де Бруин описал две части палаты для больных, а между ними — анатомическое помещение. По его подсчёту, в каждой половине стояли семь двойных кроватей, девять одиночных в середине и ещё десять двойных в освещённой зоне. Вверху размещались комнаты медика, аптекаря и хирурга; аптека занимала три помещения, одно из которых предназначалось для трав. Дельвиг приводит это свидетельство очевидца. Из него видно, что школа не существовала отдельно от лечебного хозяйства: анатомия, уход и приготовление лекарств находились рядом, хотя само описание здания ещё ничего не говорит об успехах каждого ученика.

В доношении царю Бидлоо подсчитал работу госпиталя за 1708–1712 годы: через него прошли 1996 больных, 1026 человек, по его словам, вылечили от тяжёлых и застарелых болезней, а на момент письма оставались 142 пациента. Эти цифры передают масштаб ежедневной практики, доступной ученикам. Их нельзя превращать в современный показатель эффективности лечения: неизвестны единая методика учёта, тяжесть всех случаев и критерии выздоровления. Для учеников эти больные составляли постоянную клиническую практику.

Круг пациентов Московского госпиталя не ограничивался военными. В доношении Монастырского приказа в Канцелярию Сената, приведённом Дельвигом, названы драгуны, солдаты и люди иных чинов, которых направляли на лечение из разных учреждений. Ученики работали с больными, но документ не связывает конкретные случаи с Блаженевым или Беляевым. Состав пациентов помогает понять условия обучения, а не оценить навыки этих двух выпускников.

Чему учили будущих лекарей?

Программа соединяла анатомию, хирургию, внутренние болезни и «материю медику» — знания о лекарственных средствах. По описанию Дельвига, утром ученики присутствовали при осмотре больных, обходе и операциях, помогали с перевязками и уходом; затем шли занятия в классе. Для практики использовался анатомический театр, а в 1710 году Бидлоо составил рукописное руководство по хирургии. Работа с больным и изучение строения тела были частями одного учебного дела.

Школа готовила лекарей и подлекарей для практической службы, не присваивая университетскую степень доктора медицины. Названия чинов имеют значение для нашего эпизода: после вмешательства Бидлоо двоим выпускникам дали именно подлекарские звания и право практиковать. Их московское обучение и последующее флотское назначение были разными административными действиями.

Клинический день не ограничивался наблюдением за Бидлоо. По исследованию В. Г. Абашина, в преподавании участвовали все медики госпиталя: главный врач читал лекции и вёл обходы, его коллеги показывали перевязки, уход и операции. Табель 1710 года, приведённый Дельвигом, предусматривал при 50 ученических местах одного доктора, одного лекаря, аптекаря, подаптекаря и подлекаря. Медики совмещали лечение с преподаванием, а набор практических случаев зависел от поступавших в госпиталь больных. Какие операции лично выполнили Блаженев и Беляев до выпуска, прочитанные исследования не сообщают.

Абашин уточняет распределение занятий: если старший доктор отсутствовал, лекции и обходы вёл лекарь, позднее — главный лекарь. Впоследствии выпускник школы Фёдор Богданов почти тридцать лет показывал ученикам, как накладывать бандажи. Его обучение завершилось в 1715 году, уже после петербургского спора Блаженева и Беляева. Поздний пример показывает, что воспитанники сами становились преподавателями, но не раскрывает состав наставников двух участников экзамена.

Хирургия была основным направлением обучения. Анатомию разбирали по изображениям, скелету и препаратам; занятия проходили и в помещении для вскрытий. В рукописном «Наставлении для изучающих хирургию в анатомическом театре» Бидлоо систематизировал в 1710 году методы, нужные будущему лекарю. Абашин перечисляет в этой рукописи разделы о ранах, переломах, вывихах и ампутациях. Исследование Мирского в журнале истории медицины подчёркивает равное значение теории и практики в замысле школы.

Рецензия на опубликованный русский перевод «Наставления» позволяет увидеть, что сам Бидлоо вкладывал в слово «хирургия». Четыре части рукописи охватывали общие правила, операции по областям тела, лечение болезней и указатели. В описании вмешательств автор разбирал показания, противопоказания, инструменты, перевязочный материал и лекарства. Обзор в «Казанском медицинском журнале» показывает, что программу Бидлоо нельзя сводить к умению накладывать повязку: он учил выбирать подходящий способ помощи и объяснять его.

Составленное в 1710 году «Наставление» не было тиражным учебником, доступным каждому слушателю. Школьные записи делались под диктовку, а сам труд Бидлоо был написан на латыни. Издание русского перевода появилось лишь в 1979 году; в истории госпиталя указано, что рукопись хранится в библиотеке Военно-медицинской академии. Поэтому наличие учебного труда показывает содержание и амбицию программы, но не доказывает, что любой выпускник одинаково овладел всеми его главами.

Абашин насчитывает в «Наставлении» 129 глав и восемь указателей. Такой объём показывает широту замысла Бидлоо, но не заменяет сведений о том, как отдельный выпускник отвечал на экзамене. В опубликованных исследователями выдержках нет списка заданий и действий, выполненных Блаженевым и Беляевым.

За лекарства отвечала отдельная часть обучения. В госпитале работала аптека, а в 1710 году устроили аптекарский огород и ботанический сад для выращивания медицинских растений. По Дельвигу, этот предмет преподавали аптекари Христиан Эйхлер и затем Иван Маак. Работа с растениями не равнялась знанию всех лекарственных составов: ученику требовалось распознавать сырьё, понимать изготовление и применение средств. Именно поэтому позднейшая критика комиссии по части «лекарств» заслуживает разбора как отдельный пункт, а не растворяется в похвале хирургическим навыкам.

Латынь требовалась для изучения медицинских текстов, и Бидлоо искал людей с языковой подготовкой в Славяно-греко-латинской академии и духовных училищах. Дельвиг перечисляет среди учащихся выходцев из мелкого духовенства, детей солдат и казаков; для части новичков владение ею становилось отдельной трудностью. Он не набрал готовых врачей. Время учёбы зависело от того, когда ученик поступил и когда оказался способен выдержать испытание; Дельвиг сообщает и о многолетнем обучении. Поэтому 50 мест из указа нельзя читать как обещание ежегодно выпускать 50 лекарей. Пятилетний промежуток от открытия школы до отправки подготовленных специалистов объясняется постепенным приёмом учащихся и длительной учёбой.

Большой разрыв между набором и первым выпуском виден в собственном отчёте Бидлоо. Из 50 поступивших в разные годы к 1712 году оставались 33; шесть умерли, восемь сбежали, судьба ещё двоих обозначена словами «по указу взяты в школу», один отправлен в солдаты. Документ говорит о трудности удержать учеников, но не даёт права объявлять все случаи бегства отказом от учёбы из-за её качества. Известны итоговые числа и объяснение Бидлоо; мотивы каждого ушедшего в отчёте не разобраны.

Кто из первых выпускников отправился на Балтийский флот?

Среди первых выпускников госпитальной школы были Степан Блаженев и Иван Беляев. Дельвиг сообщает об их назначении на Балтику. Исследование И. В. Карпенко, размещённое Сеченовским университетом, подтверждает, что двое представителей первого выпуска отправились на флот, а следующие наборы также пополняли его медицинскую службу.

Симоненко, Абашин и Александров сопоставили выписки из архивных документов за 1712 год. В записи от 19 мая 1712 года названы Стефан Блаженной, Егор Щукин и Иван Беляев. Другая ведомость того же дня называет Егора Жукова вместо Щукина. Исследователи считают, что речь идёт об одном выпускнике с двумя вариантами фамилии. Это предмет документального сопоставления, а не два дополнительных человека в списке.

В выписках, опубликованных Симоненко и соавторами, сказано, что 19 мая учеников послали в Санкт-Петербург «в Канцелярию Сената». Майская ведомость не содержит июньской оценки их знаний. Приказное движение выпускников, распределение Блаженева и Беляева на флот и повторный экзамен следует читать как последовательные события, а не как одну запись о готовых флотских лекарях.

Та же публикация объясняет счёт «три или четыре». Майский список содержит трёх учеников. Иван Орлов был выпущен позднее и 18 декабря 1712 года направлен в Архангелогородскую губернию для лечения рекрутов. Если считать только майский выпуск, получается три; если весь 1712 год, четыре. В Петербург для описанного экзамена отправились Блаженев и Беляев, поэтому разница между подсчётом за месяц и за год не меняет состав экзаменуемых.

Следующие отправки показывают, что связь школы с Балтийским флотом не оборвалась после неудачи двух выпускников. По документам, приведённым Абашиным, 28 апреля 1713 года состоялся выпуск шести человек, а 12 марта 1714 года — двенадцати. Карпенко отмечает, что всех шестерых из группы 1713 года направили служить подлекарями на Балтику; туда же распределили и следующую группу. Эти сведения не позволяют задним числом переписать оценку комиссии 1712 года, но помогают оценить масштаб работы школы за первые три выпуска.

Почему диплом московской школы не завершил проверку?

Экзамен выпускников госпитальной школы в Москве не стал последней проверкой для Блаженева и Беляева перед флотской службой. В Петербурге их снова экзаменовали четыре иностранных лекаря, как сообщает Дельвиг. Флотское ведомство оценивало уже направленных к нему выпускников собственной комиссией; свидетельств об обязательности такой процедуры для каждого прибывшего медика нет.

Московская проверка предшествовала назначению. Авторы исследования в «Вестнике Российской военно-медицинской академии» описывают выпускной экзамен как публичное испытание, проводившееся тогда, когда набиралась группа подготовленных учеников. Бидлоо оставлял людей учиться до уверенности в их самостоятельной работе, хотя получал вознаграждение за каждого выпущенного лекаря или подлекаря. Таким образом, Блаженев и Беляев прибыли в Петербург после московского выпуска, где их подготовку уже оценили.

Флоту требовались медицинские работники, а его служба уже имела собственное начальство. В исследовании Симоненко и соавторов приведён приказ 1707 года, по которому лекарь Ян Говий должен был наблюдать за флотскими лекарями, учениками и больными и отчитываться перед Апраксиным. Н. В. Милашева, В. А. Овчинников и А. И. Самойлов нашли в архивных списках за 1710 год 27 фамилий учащихся при морской медицинской службе Петербурга. Они же приводят указ 1713 года, вновь закрепивший за Говием флотский лазарет, лекарей и учеников. Новички из Москвы поступали в уже организованную среду, где распределение обязанностей и признание чина зависели от адмиралтейского ведомства. Раздельное управление помогает понять, почему московское свидетельство не завершило для этих выпускников процесс назначения.

Согласование затрагивало и деньги, и служебный чин. По архивным сведениям, изложенным Абашиным, Сенат распорядился выдать Блаженеву и Беляеву подъёмные за счёт Монастырского приказа, содержавшего московский госпиталь. Между оплатой переезда и признанием квалификации оставался разрыв: флотская комиссия могла оценивать прибывших уже после того, как государство решило отправить их в Петербург. Поэтому повторное испытание не противоречит самому факту официального направления; спор возник на следующем шаге, при допуске к практике.

Петербургская комиссия не работала в московской школе и представляла флотскую медицинскую среду. Известны её дата, состав и краткое заключение, воспроизведённое исследователями; полного набора вопросов и ответов в доступных публикациях нет. Нельзя уверенно утверждать, что такой экзамен был формально обязателен для каждого направленного на флот, но и считать его целиком фикцией оснований нет. Достоверно установлены испытание Блаженева и Беляева и спор о его результате.

Что показал петербургский экзамен?

Петербургская комиссия 12 июня 1712 года сочла знания Блаженева и Беляева недостаточными. Исследователи Симоненко, Абашин и Александров приводят её краткое заключение; Дельвиг пишет, что выпускники фактически провалили экзамен. В феврале того же года Бидлоо рекомендовал Петру I лучших учеников и высоко оценивал их знания о болезнях и лечении. Письмо руководителя школы предшествовало выпуску, а петербургские медики судили о двух конкретных людях.

По публикации Симоненко и соавторов, в комиссии участвовали четыре иностранных лекаря, один из них — заочно. Источник не объясняет, как отсутствовавший врач оценивал выпускников. Поэтому нельзя считать её заключение результатом четырёх личных наблюдений за их работой.

Врачи проверяли несколько областей знания. Симоненко, Абашин и Александров приводят оценку: «анатомии и теории мало, а практики и лекарств ничего не знали». Вместе с тем они допускали, что молодые люди смогут совершенствоваться в хирургии. Такая двойная оценка важнее слова «провал»: она одновременно фиксировала слабости, замеченные комиссией, и оставляла профессиональную перспективу.

Замечание о лекарствах особенно интересно рядом с устройством московского госпиталя. Там действовали аптека и огород, а «материю медику» преподавали штатные аптекари. Программа подтверждает наличие этого раздела, но ничего не сообщает о том, как именно Блаженев и Беляев отвечали на вопросы о лекарствах. Работа аптеки не опровергает слова экзаменаторов о двух выпускниках; их оценка также не характеризует качество всего московского курса.

Вопрос о практических навыках столь же тонок. Бидлоо описывал перевязки и лечение больных, а исследователи подтверждают хирургическую направленность школы. Однако участие в обходе и наблюдение операции — не то же самое, что самостоятельное выполнение сложной процедуры. Доступные выписки не сообщают, какие практические действия Блаженев и Беляев показали экзаменаторам. Поэтому учебная программа и краткое заключение комиссии не дают полной картины навыков каждого выпускника.

Доношение Бидлоо Петру относится к февралю 1712 года, то есть предшествует июньскому экзамену. В нём доктор не просто хвалил студентов: он указывал, что в госпитале ежедневно находились от ста до двухсот больных и что ученики учились перевязывать раны. С. М. Соловьёв воспроизвёл этот текст в «Истории России с древнейших времён». Свидетельство ценно тем, что было создано до столкновения в Петербурге; одновременно Бидлоо писал царю как руководитель школы, заинтересованный в доверии к своему делу.

Самое существенное ограничение петербургского материала — отсутствие опубликованной полной записи экзамена с индивидуальными ответами. Мы имеем дату, состав комиссии и фрагменты её вывода в трудах исследователей. Поэтому нельзя установить, одинаково ли отвечали оба выпускника, какие задания дал каждый из экзаменаторов и почему заочный участник согласился с оценкой. Эти пробелы не дают ни оправдать, ни опровергнуть итог испытания с точностью современного независимого разбора.

Бидлоо наблюдал работу учеников в госпитале и одновременно отвечал за репутацию собственной школы. Поэтому его доношение сообщает о ежедневном обучении, но не служит независимой проверкой знаний Блаженева и Беляева на июньском экзамене.

Можно ли доказать предвзятость комиссии?

Предвзятость четырёх петербургских экзаменаторов доказать нельзя: известна жалоба Бидлоо, но нет полной записи испытания. В письме Петру I, приведённом Дельвигом, руководитель школы жаловался на противодействие иностранных хирургов обучению российских учеников и опасался, что выпускников будут держать в положении слуг. Жалоба объясняет позицию Бидлоо, но не раскрывает мотивы каждого члена комиссии.

Контекст поддерживает осторожную трактовку: иностранные специалисты занимали значительную часть медицинских должностей, а появление выпускников новой школы меняло привычный порядок найма и продвижения. Историки А. А. Будко и Н. Ю. Бринюк описывают эту зависимость в статье о военной медицине Петра I. Но из общего конфликта интересов нельзя вывести конкретные неверные ответы Блаженева и Беляева. Вероятность предвзятого отношения и возможность реальных пробелов в знаниях не исключают друг друга.

Сам Бидлоо был голландцем и выпускником Лейденского университета: происхождение лекаря само по себе не определяло его позицию в споре о московской школе. Он спорил с частью медиков, уже служивших на флоте, о допуске своих воспитанников к практике. Его жалоба описывает служебное противостояние; оценить справедливость каждого вывода комиссии по ней нельзя.

Сведения о третьем выпуске помогают проверить представление о единой позиции иностранных медиков. Абашин сообщает, что знания этих учеников оценивала комиссия с участием архиатра Роберта Эрскина, доктора Георгия Димаки и штаб-лекаря Яговия; их подготовку комиссия признала «зело изрядной». Это была другая группа и другая проверка, поэтому положительный итог не отменяет неудачу Блаженева и Беляева. Зато он не позволяет объявить любое иностранное медицинское начальство противником выпускников Бидлоо.

Есть и различие в качестве сохранившихся сведений о двух проверках. Для 1712 года авторы исследования морской медицины воспроизводят краткую отрицательную оценку двух экзаменуемых; по Абашину, к обращению Бидлоо 1715 года приложили справку о положительном испытании учеников третьего выпуска. Комиссии рассматривали разные группы в разное время. Поздняя справка служила доводом Бидлоо в споре о судьбе выпускников вообще, но не была пересмотром индивидуальных ответов Блаженева и Беляева.

Документы подтверждают расхождение оценок и жалобу руководителя школы. Вывод о служебном соперничестве опирается на его слова, поэтому его нельзя переносить на мотивы каждого из четырёх экзаменаторов. При этом краткое отрицательное заключение комиссии остаётся фактом, который жалоба сама по себе не отменяет.

Как Блаженев и Беляев всё же поступили на службу?

Бидлоо обратился к генерал-адмиралу Фёдору Матвеевичу Апраксину, после чего обоих выпускников приняли на Балтийский флот. Это сообщает Дельвиг со ссылкой на более раннее исследование М. Ф. Злотникова о выпусках московской школы. Обращение к командующему показывает, что спор вышел за рамки обычной учебной оценки: решался вопрос о допуске подготовленных в Москве людей к реальной службе.

По более подробному разбору Абашина, Бидлоо подал жалобу Апраксину 27 июня 1712 года — через пятнадцать дней после повторного экзамена. Доктор обвинял подчинённых адмирала в несправедливом отношении и защищал право воспитанников работать по профессии. Эти даты связывают поступок Бидлоо именно с делом двух первых выпускников; нельзя переносить его жалобу на события третьего выпуска, случившиеся двумя годами позже.

После вмешательства обоим дали подлекарское звание и возможность практиковать. Формулировку о «свободе практику делать» приводят Симоненко и соавторы. Она конкретнее расплывчатого «их приняли на службу»: речь шла о признании профессионального статуса и праве использовать навыки, ради которых они учились. Полученное звание следует отличать от степени доктора медицины и не превращать в свидетельство, будто повторный экзамен был признан успешно сданным.

О карьере Степана Блаженева известно меньше, чем о службе другого выпускника. Исследователи морской медицины указывают, что Иван в 1718 году служил в дивизии Никиты Репнина и у Михаила Голицына, в 1720 году был переведён в Азов полковым лекарем Троицкого полка, а в 1724 году работал в Новой Ладоге с морскими служителями. Это не доказательство безошибочности его ответов в июне 1712-го; это свидетельство, что неудача на одном экзамене не оборвала его медицинскую службу.

Когда было принято решение Сената?

С датой общего решения о защите выпускников ясности нет. Дельвиг датирует сенатское постановление 18 марта 1714 года. Э. Р. Исхаков и С. Г. Аксенов в статье о медицинском законодательстве Петра I датируют царскую резолюцию тем же днём 1715 года; Абашин также указывает 1715 год для сенатского приговора. Без сверки журнальной записи и резолюции нельзя уверенно считать эти сообщения одной и той же записью или выбрать бесспорную дату.

Оба варианта датировки относятся ко времени после экзамена 12 июня и жалобы Бидлоо 27 июня 1712 года. Однако связь позднейшего решения с личным делом Блаженева и Беляева нельзя устанавливать только по совпадению темы: тексты говорят также о положении других выпускников школы. Поэтому июньский спор и общую защиту обученных Бидлоо хирургов следует рассматривать отдельно.

Постановление Сената надо отделять от жалобы 1712 года. К моменту общей защиты выпускников школа успела провести следующие выпуски, а спор о статусе русских хирургов стал шире судьбы Блаженева и Беляева. В изложении Абашина приговор защищал честь и продвижение подготовленных Бидлоо специалистов. Решение касалось выпускников школы в целом, а не только двух участников июньского экзамена 1712 года.

У постановления был и материальный пункт: по изложению Абашина, за каждого ученика, освоившего хирургию и прошедшего освидетельствование, Бидлоо обещали сто рублей. Обещание связывало вознаграждение руководителя школы с выпуском людей, прошедших проверку. Оно не доказывает, что Блаженев и Беляев получили высшую оценку на петербургском испытании; предмет решения Сената шире их личного дела.

Что эта история говорит о Московской госпитальной школе?

К 1712 году школа Бидлоо уже могла направлять выпускников на службу, но её диплом ещё не обеспечивал спокойного входа в сложившееся медицинское сообщество флота. Сильной стороной московского обучения было соединение клинической практики, анатомии и хирургии; слабым местом ранней системы признания стала зависимость молодого лекаря от оценки коллег на новом месте. Петербургский эпизод показывает напряжение между этими двумя обстоятельствами точнее, чем общая формула о «первой медицинской школе».

После жалобы Бидлоо Блаженев и Беляев получили подлекарские звания, а Беляев оставался на службе по крайней мере до 1724 года. Этот прослеживаемый путь одного выпускника подтверждает, что неудача в Петербурге не закрыла ему профессию. О дальнейшей службе Блаженева прочитанные исследования сообщают меньше, поэтому переносить на него биографию Беляева нельзя.

После первых опытов московская модель получила продолжение: Дельвиг и Карпенко указывают, что в 1733 году по её образцу начали создавать школы при сухопутном и адмиралтейском госпиталях Петербурга и при госпитале в Кронштадте. Такая преемственность показывает, что подход к обучению сохранился после спора 1712 года. Сведения о более поздних учреждениях не позволяют оценить ответы Блаженева и Беляева на петербургском экзамене.

Употребляя выражение «первая медицинская школа», надо уточнять смысл. До московского госпиталя учеников готовили при Аптекарском приказе; историки военной медицины относят такой опыт к 1654 году. Госпитальная школа Бидлоо выделялась регулярной учебной и клинической работой внутри постоянной больницы. Именно эту институциональную новизну отмечает историческая справка госпиталя имени Бурденко. Школа Бидлоо добивалась признания в сфере, где уже существовали другие способы подготовки и сложившиеся медицинские должности.

В Лефортове, за Яузой, ученики осваивали медицину в палатах действующей больницы. Маршрут экскурсии по Немецкой слободе «Окно в Европу» проходит от «Бауманской» до Госпитального вала и помогает соотнести место раннего госпиталя с другими петровскими учреждениями района. Вход в исторические помещения программой не заявлен.

Источники

1. В. С. Дельвиг. Место и роль Московского госпиталя в истории реформирования российской медицины в 1707–1735 гг.
2. И. В. Карпенко. Институционализация военно-медицинского образования в России в 1654–1936 гг.
3. А. А. Будко, Н. Ю. Бринюк. Вклад Петра I в становление российской военной медицины
4. Э. Р. Исхаков, С. Г. Аксенов. Государственно-правовое регулирование здравоохранения в период правления Петра I
5. В. Б. Симоненко, В. Г. Абашин, А. С. Александров. Первые морские врачи Императорского флота России
6. В. Г. Абашин. Доктор Николай Бидлоо — первый руководитель Московского госпиталя и Госпитальной школы
7. Главный военный клинический госпиталь имени Н. Н. Бурденко. История госпиталя
8. С. М. Соловьёв. История России с древнейших времён. Том 16
9. М. Б. Мирский. Moscow Hospital School
10. Вестник Российской военно-медицинской академии. Исследование ранних госпитальных школ, 2018
11. Казанский медицинский журнал. Обзор издания «Наставления для изучающих хирургию в анатомическом театре» Н. Л. Бидлоо
12. Бюро «Радиус». Экскурсия «Окно в Европу»
13. Н. В. Милашева, Д. В. Овчинников, В. О. Самойлов. Роберт Эрскин — первый архиатр и создатель военной медицины и военно-медицинского образования в России